ГОД 1992-Й. ГДЕ-ТО В ЮГОСЛАВИИ. Солнце с час уже, как опустилось за
верхушки высоких деревьев, и в лесу было темно как в карцере. Только тусклая
Луна то там, то тут показывала себя в густой листве. Три человека, в
пятнистых куртках, пробирались сквозь чащу. Они с трудом могли видеть друг
друга.
Автоматные дула у первых двоих высовывались краешком - в темноте можно
было не разглядеть.
Уже прошло больше часа, а лес все не заканчивался. Двое остановились,
услышав за спиною треск сучьев и что-то русское, очень матерное. Это их
товарищ, что ковылял следом, рухнул, зацепившись за какую-то корягу. Ему
помогли подняться.
Он продолжал выдавать ругательства, растирая ушибленное колено.
- Тихо! - Послышалось по-русски, но коряво. - Здесь много НАТО. Очень
опасно. Нельзя говорить громко. НАТО могут слышать.

Печка фыркнула и выбросила через поддувало струю серого дыма,
перемешанного с колючими искрами. Дым показался мне каким-то
особенно едким и вонючим, я закашлялся, слезы обильно
заструились из глаз. Когда я опомнился, пришлось убирать
подальше начавшую тлеть бересту -- так и пожар устроить не
долго. Да, судя по этим мерзким фокусам, банный сдаваться без
боя отнюдь не собирался, схватка предстояла нешуточная.

Я осторожно приоткрыл дверь в парную. Тяжко пахнуло горячей
сыростью, разогретым смолистым деревом и еще чем-то непонятным.
Мне показалось, что я услышал злорадный тоненький смешок. Или не
показалось? Беси любят позлорадствовать... Да, точно. Пришел.
Явился, голубчик! Я торопливо швырнул внутрь новенькую мочалку и
кусочек мыла. Если только он соблазнится -- а какой банный
устоит перед подобной приманкой? -- он в моих руках. Вот тогда
мы потолкуем.

Рамрод истово потянулся, хрустя всеми косточками. Приятно после
тяжелой тренировки посидеть в мягком кресле, смотреть, как мучаются
другие. Он чуть усмехнулся, глядя на вздувшиеся бугры мышц. В зале витал
тяжелый запах густого пота, растертой в порошок магнезии, разогревшихся
ламп. И еще эта какофония запахов была сильно полита сизым табачным дымом.
Надсадно ухнув, спортсмен воздел над головой маслянисто
поблескивающие диски и хрипло зарычал, пытаясь удержать непомерный груз.
Штанга качнула его вправо, потом влево... Казавшиеся стальными руки мелко
задрожали, и штанга с грохотом и звоном рухнула на помост, взбив белесое
облачко. Атлет расстроенно махнул рукой и, понурившись, побрел за кулисы.
Рамрод снова улыбнулся.

Скоро станет слишком жарко. Глядя с балкона отеля в начале девятого
часа утра, Керанс следил за солнечным диском, поднимавшимся сквозь густую
рощу хвощей над крышами заброшенного универмага к востоку от лагуны. Даже
сквозь толщу оливково-зеленых листьев безжалостная сила солнечных лучей
вызывала болезненное ощущение. Отраженные лучи ударяли по обнаженной коже
груди и плеч, вызывая первый пот; пришлось надеть тяжелые защитные очки.
Солнечный диск больше не был очерченной сферой; он превратился в широкий
растянутый эллипс, двигавшийся по восточной части горизонта, как огромный
огненный мяч, его отражение превратило мертвую свинцовую поверхность
лагуны в сверкающее медное поле. К полудню, менее чем через четыре часа,
вода будет казаться горячей.

Ко всем радостям, которые мир дарил Джону Мартелсу, доктору наук,
члену Королевского академического Фарадеевского общества, и т.д., и т.п.,
примешивалась лишь одна ложка дегтя: неисправность телескопа.
С одной стороны Мартелс, тридцати лет, неженатый, ничего особенного
из себя не представлял, с другой - он пользовался преимуществами того, что
его британские соотечественники язвительно называли утечкой мозгов,
переманивания лучших английских умов в Соединенные Штаты за счет большей
оплаты, меньших налогов и явного отсутствия какой бы то ни было классовой
системы. И у него не было причин сожалеть об этом, не говоря уже о чувстве
вины. Родители его умерли, и он считал, что больше ничего не должен
Соединенному Королевству.
Конечно, преимущества жизни в Штатах не были столь безоблачными, как
ему обещали, но он ничего иного и не ожидал. Взять, например, явное
отсутствие классовой системы: весь мир знал, что черные, мексиканцы, и
вообще, бедняки подвергались в Штатах жестокой дискриминации, и что
политическое противостояние любого рода истэблишменту становилось все
более опасным. Но, с его точки зрения, это была классовая система
и_н_о_г_о_ рода.

Каменная дверь с шумом захлопнулась. Это было отличительным знаком
Кливера: как бы ни была тяжела дверь, как бы ни была она хорошо подогнана,
ничто не мешало ему заходить с грохотом, который напоминал о Страшном Суде.
И ни одна планета во вселенной не обладала атмосферой достаточно плотной и
насыщенной влагой, чтобы приглушить этот грохот. Даже Лития.
Руиз-Санчес продолжал читать. Суетливым пальцам Кливера потребуется еще
немало времени, чтобы расстегнуть комбинезон, а между тем, проблема
остается. Впервые эта проблема возникла еще в 1939 году, но за прошедшее с
тех пор столетие Церкви так и не удалось разрешить ее. Она была дьявольски
запутанной (это удачно подобранное прилагательное служило ее официальным
определением). Даже роман, который давал ключи к ее решению был занесен в
Список книг запрещенных Католической Церковью и Его Преподобие, Отец Рамон
Руиз-Санчес был допущен к нему только благодаря заслугам его монашеского
Ордена. Едва слыша возню и невнятное бормотание в холле, он перевернул
страницу.

Снег.
Хлопья валили густо, как помехи на телеэкране, приглушая рычание
автобуса, везшего двух офицеров ВВС на ночное дежурство, которое не сулило
им ничего, кроме смертельной скуки.
- Заступать в такой денек на защиту отечества - не подарок, а? -
сказал лейтенант Олмер. Руки его крутили руль с небрежной уверенностью
опытного водителя, привыкшего одолевать снежные заносы, но глаза
напряженно следили за обледенелой дорогой, петлявшей по склонам Северной
Дакоты. Мириады снежинок мельтешили в лучах фар, снижая видимость почти до
нуля.
- Н-да, небо свалилось в долину Красной реки, - буркнул спутник
Олмера. - Правда, когда я служил на Аляске, там бывало и похуже.
Капитан Джерри Халлорхен поплотнее запахнул парку и покосился на
испорченную печку. "Какие мерзавцы заказывали для авиации эти фургоны? -
подумал он. - Электронной начинки в них хватает, чтобы вести по курсу
эскадрилью "Голубых ангелов", но обогреть кабину они не в состоянии".

В одной южной стране была некогда деревня на берегу реки. Люди, что
жили в деревне, сеяли зерно, сажали картошку и капусту - особенную,
сине-зеленую, - и лозу, приносившую желтовато-коричневые плоды, не слишком
аппетитные на вид, но очень вкусные. В дождливый сезон все крыши в деревне
протекали - одни меньше, другие сильнее. Коровы и свиньи там были жирные,
а вот детишки - тощие, но никто особо не голодал. В деревне был свой
пекарь и свой мельник, что очень удобно, и две церкви разных толков, а это
говорит о том, что у селян оставалось достаточно свободного времени, чтобы
задумываться о вере. А еще в тех краях росло особое дерево, которое нигде
больше не встречается. Кора этого дерева, заваренная с чаем, унимает
лихорадку, а если растереть ее в порошок, получается краска, зеленая, как
сумрак лесной чащи.
Жили в деревне двое детей, мальчик и девочка. Они родились в один день,
с разницей в несколько часов, выросли вместе и с детства любили друг
друга. И вот весной того года, когда им должно было исполниться
восемнадцать лет, собрались они пожениться. Но в тот год сезон дождей
выдался долгий, весна припозднилась, и река даже покрылась льдом, а уж
подобного не видывал никто, кроме самых ветхих старцев. Так что когда
наконец потеплело, двое влюбленных вышли погулять и поднялись на маленький
мостик у мельницы, где они не бывали больше полугода. Они жмурились под
лучами яркого полуденного солнца и говорили о ткачестве - юноша был ткачом
- и о том, кого не приглашать на свадьбу.

Она жила в сиреневом лесу в полном одиночестве. Она была
очень стара, хотя не знала об этом, и не беззаботную морскую
пену напоминала теперь ее белизна, а снег, искрящийся в лучах
Луны. Но по-прежнему живыми и ясными оставались глаза ее, и
двигалась Она легко, словно тень облачка по волнам.
Она была совсем не похожа на тех однорогих лошадей,
которых люди рисуют в книжках и называют единорогами. Она была
меньше лошади, копыта ее были раздвоены, и была Она прекрасна
той древней и дикой красотой, которой никогда не было у
лошадей, которой стыдливо и неубедительно подражают олени и
шутовски пародируют козы. Длинная и стройная шея делала ее
голову меньше, чем она была на самом деле, а грива, ниспадавшая
почти до середины спины, была мягкой как пух и легкой как
дымка. У нее были остроконечные уши и тонкие ноги с пучками
белых волос на лодыжках, длинный рог над глазами сиял
перламутровым светом даже в глубокую полночь. Им Она убивала
драконов, исцеляла королей и сбивала наземь спелые каштаны для
медвежат.

То был Золотой Век, время накала страстей и приключений, бурной жизни и
трудной смерти... но никто этого не замечал. То была пора разбоя и
воровства, культуры и порока, столетие крайностей и извращений... но никто
его не любил.
Все пригодные миры Солнечной системы уже были заселены. Три планеты,
восемь спутников, одиннадцать миллиардов людей - сплелись в единый клубок
самого захватывающего века в истории. И все же умы томились по иным
временам, как всегда, как везде. Солнечная система бурлила жизнью...
сражаясь, издыхая, пожирая все на своем пути, схватывая новые науки прежде,
чем познавались старые, вырываясь к звездам, в глубокий космос, и все же...
- Где новые границы? - причитали романтики. А новая граница человеческого
ума открылась на заре XXIV века в трагическом происшествии в лаборатории на
Каллисто. Один исследователь по имени Джанте случайно устроил пожар и
возопил о помощи, естественно, подумав в первую очередь об огнетушителе. И
вдруг оказался рядом с ним, хотя баллончик находился в семидесяти футах от
лаборатории.